Речь по делу Бартенева | Судебные речи - Часть 9

Речь по делу Бартенева

Адвокат Плевако Ф. Н.

Можно себе представить эту сцену так: в разговоре о смерти, в со­тый раз повторяя свою любимую тему, Висновская сказала ему: «Если любишь, убей меня и докажи любовь». Раб ее слов сейчас же поднял на нее револьвер. Эта решимость взволновала ее, но так как она была вызвана ее приказом, а не была неожиданной выход­кой, то Висновская и не кричала, и не звала на помощь.

На этом кончим историю их отношений до 26 марта. Перей­дем к этому дню, так как, по словам Бартенева, с этого дня их от­ношения существенно изменились. Так ли это? Есть серьезные данные, свидетельствующие, что мы можем верить Бартеневу и в этом: 26 марта 1890 г. между Бартеневым и Висновской происхо­дит обмен колец. Бартенев говорит, что в этот день она принадле­жала ему. Свидетели нам говорят, что с этого дня их отношения стали нежнее и лучше. Свидетельница Штенгель слышала разговор на «ты», и это «ты» имеет важное значение. Уже из одного чувства стыдливости женщина никогда не скажет мужчине «ты» при посто­ронних. Она начинает говорить так только наедине с ним, но это становится привычкой и если при посторонних нечаянно прорвется это неосторожное «ты», то оно имеет многознаменательное значение, Правда, среди артистов принято говорить друг другу «ты», но ведь Висновская сказала это слово не товарищу по сцене, не артисту, а Бартеневу. Однако есть предположение и противоположного свой­ства: говорят, что до самого дня убийства Бартенев был чужим Висновской. Поэтому объяснение Бартенева нуждается еще в под­крепляющих данных; оно нуждается в них и потому еще, что уста­новка взгляда на этот момент важна для понимания момента само­го преступления. Висновская, по моему мнению, могла незаметно приучить себя к Бартеневу. Ведь он один относился к ней с уваже­нием, которого не было у других; он так долго страдал; он, по сло­вам его, ей сказанным, не по своей воле не может быть ее мужем: он не на словах, а на деле готов был расстаться с жизнью, если она не будет его подругой. Это дало место состраданию, жалости к нему, а эти чувства часто с успехом заменяют то, которое она не могла воспитать в себе. Различие этих чувств от любви — некото­рая снисходительность к предмету сожаления в противоположность уважению, какое внушает тот, кто вселил любовь. А к этому нас и приводит свидетельство Залесского, умевшего со всей тонкостью художника подметить очень важные черты в отношениях Висновской и Бартенева в период с 26 марта по день преступления: раз он заметил, что сказанная ему Висновской дата отъезда ее за границу совпала с датой, сообщенной ему Бартеневым. Это навело его на мысль, что у Бартенева и Висновской — общие интересы, общие планы на жизнь. Другой раз, когда, по случаю какого-то литера­турного праздника, Залесский предложил и Висновской участие в обеде, она, по его словам, робко и смущенно, как-то нежно и заис­кивающе спросила его: «А можно со мной быть и моему гусари­ку»..., что убедило его, Залесского, что он ей не чужой, не посто­ронний, а уже свой, близкий человек.