Речь по делу Наумова | Судебные речи - Часть 4

Речь по делу Наумова

Адвокат Андреевский С. А.

И я уже рассказал вам, как он ее убил.

Что касается продолжительности убийства, то дело соверши­лось гораздо скорее, нежели думают. Я и об этом уже говорил.

Но, быть может, вы остановитесь на такой мысли: «если бы Наумов, не помня себя, и начал убийство, то — будь он человек добрый — он бы, при первой струе крови изо рта Чарнецкой, остановился и опамятовался... Он бы пришел в отчаяние и не до­вершил своего деяния с помощью полотенца. Здесь уже виден че­ловек сознательно злобный».

Нет, гг. присяжные заседатели, это неверно. Вы были бы пра­вы, если бы судили человека вспыльчивого. Но Наумов не такой. Он очень добр, он, по выражению Авдотьи Сивой, «тише ребен­ка». Его терпимость к Чарнецкой была тугая, завинченная очень крепко. И эта терпимость вдруг, в одну секунду, исчезла, перевер­нув в его сердце все, чем до этой секунды он жил. В таких слу­чаях возбуждение не может пройти скоро — слишком большая глу­бина затронута в человеке. Все равно, как в будильнике: ведь гам в известную секунду ничтожный крючочек соскакивает с пружи­ны... не успеешь глазами моргнуть, так это скоро делается... А по­слушайте затем, как долго и упорно гремит будильник! И чем туже была закручена пружина, тем дольше продолжается звон. Так и здесь: слишком глубоко сидели в Наумове доброта и сми­рение. Соскочив с такого стародавнего пути, не скоро сумеешь вер­нуться на свое место...

Мне ужасно трудно заканчивать мою защиту. Я никогда ни­чего не прошу у присяжных заседателей. Я могу вам указать только на следующее: никаких истязаний тут не было, недоразу­мения на этот счет порождены актом вскрытия в связи с бестол­ковыми показаниями подсудимого. Чарнецкая умерла гораздо лег­че, чем мы думаем: она потеряла сознание от первого стеснения ее горла. Поэтому всякие истязания должны быть отвергнуты. За­тем вы непременно должны отвергнуть также и тот признак, буд­то Наумов убил Чарнецкую, как слуга. Обстоятельство это значи­тельно возвышает ответственность, а между тем Наумов тут был вовсе не в роли слуги: он не желал делать кражи, он не поль­зовался ночным временем, когда он один имел бы доступ к своей хозяйке,— он был здесь просто-напросто в положении всякого, кого бы эта старуха вывела из себя своей безнаказанной жесто­костью. Он действовал не как слуга, а как человек. Поэтому «на­хождение в услужении» во всяком случае, должно быть вами от­вергнуто. Но ведь убийство все-таки остается. Я, право, не знаю, что с этим делать. Убийство — самое страшное преступление имен­но потому, что оно зверское, что в нем исчезает образ человече­ский. А между тем, как это ни странно, Наумов убил Чарнецкую именно потому, что он был человек, а она была зверем.

Нам скажут: нужно охранять каждую человеческую жизнь, Даже такую. Прекрасное, но бесполезное правило. Пускай повто­рится подобная жизнь, и она дойдет до тех рук, которые ее истре­бят. Оно и понятно: если явно сумасшедший, которого почему-нибудь не возьмут в больницу, станет убивать кого-нибудь на ули­це, всякий вправе убить его в свою очередь, защищая свою жизнь. Если менее явная сумасшедшая, как, например, Чарнецкая, будет безнаказанно делать всевозможные гадости и начнет, в припадке своей дикости, царапать своими когтями чью-нибудь душу, то и такую сумасшедшую убьют. Правосудие тут бессильно.

Описание дела
Приговор судей