Речь по делу Имшенецкого | Судебные речи - Часть 9

Речь по делу Имшенецкого

Адвокат Карабчевский Н. П.

К той же группе улик «психологического» свойства следует от­нести и указание Серебрякова на «странность» поведения Имше­нецкого у трупа утопленницы, когда труп был разыскан и достав­лен для медицинского осмотра в присутствии судебного следовате­ля. Имшенецкий не рыдал, не плакал, не убивался, но сохранял какое-то «безучастное» спокойствие. Не надо забывать, что в это время он был уже заподозрен в убийстве своей жены, что на него смотрели десятки пытливых и враждебных глаз, что это была сво­его рода пытка, которой его подвергли.

Однако же, по отзыву судебного следователя Петровского, до­прошенного нами в качестве свидетеля, поведение Имшенецкого ему не показалось ни в каком отношении подозрительным. Он имел вид очень утомленного и очень убитого человека. Труп, благодаря стоявшему жаркому дню, издавал запах разложения, лицо покой­ной вздулось, посинело. Все, и физические и нравственные условия были таковы, что если бы он даже вовсе лишился чувств, то и это было бы вполне естественно. У человека только хватило сил, чтобы удержаться от полного обморока, но душа его, естественно, была погружена уже в состояние, близкое к обморочному. Этим послед­ним указанием я вправе закончить разбор улик, непосредственно касающихся самого события и обстоятельств, близко к нему при­легающих.

Мне предстоит теперь остановиться на явлениях иного поряд­ка, которые ставятся в связь с его «преступным намерением». Ули­ки эти: духовное завещание, совершенное покойной в пользу Имшенецкого, нежелание его уступить добровольно наследство Серебря­кову и, наконец, сокрытие важной улики: разорвание какого-то письма в присутствии судебного следователя.

Относительно всех этих весьма серьезных, с первого взгляда, обстоятельств должен сказать одно: если Имшенецкий убил свою жену — они имеют громадное усугубляющее его вину значение; если же он ее не убивал — они не имеют для дела ровно никакого значения. Ими самая виновность его отнюдь не устанавливается.

Покойная, страдавшая во время беременности разными болез­ненными припадками, могла, естественно, подумать о том, чтобы имущество, в случае ее смерти бездетной, не перешло обратно отцу, которого она и не любила и не уважала. Завещая все любимому мужу, она отдавалась естественному побуждению каждой любящей женщины: сделать счастливым того, кого любишь. Завещание де­лалось не таясь, у нотариуса, по инициативе самой Марии Ива­новны, как удостоверяет свидетель Кулаков. Каждая беременность, каждые роды могут кончиться, и нередко кончаются, смертью, и распоряжение об имуществе — естественная и желательная вещь. В обществах, в которых более, чем у нас, развиты гражданствен­ность и личная инициатива, не боятся на другой же день после свадьбы пригласить нотариуса, распорядиться имуществом на слу­чай смерти и жизни — и забыть об этом. В завещании своем по­койная отказала не только наличное имущество, но и родовое, ко­торое могло ей достаться только после смерти отца. Это не было, стало быть, спешное, так сказать, срочное завещание ввиду близ­кой кончины, а завещание, которое вообще давало ей право сказать мужу: «После меня — все твое! ».

Если после смерти Марии Ивановны так скоро возник вопрос о судьбе ее имущества, то виной этому только Серебряков.