Речь по делу братьев Скитских | Судебные речи - Часть 2

Речь по делу братьев Скитских

Адвокат Карабчевский Н. П.

Слишком много судебных впечатлений уже пережито мной на своем веку, я слишком близко стою к делу отправления уголовного правосудия, чтобы не знать, что, несмотря на обладание вами в теории, по-видимому, всеми совершеннейшими способами открытия истины, судеб­ная истина (как и всякая, впрочем, другая!) дается нелегко и что в уголовном деле недостаточно быть только невинным, надо еще уметь по суду объявить себя таковым!

Суд и осуждение близки! — в этой истине столько же нравст­венной глубины, сколько и практической мудрости. При известном стечении внешних обстоятельств и условных веяний подвиг самооп­равдания также труден для невинного, как и для виновного. И для того, и для другого формы и условия те же. Им одинаково не ве­рят, они одинаково сидят на скамье подсудимых, которая имеет свою особую не написанную еще психологию. Этого не должен за­бывать ни один судья. Соблазн осудить, когда самоуверенно су­дишь, очень велик. А кто же судит не самоуверенно? История настоящего процесса в этом отношении особенно поучительна. Пер­вый оправдательный приговор, доставшийся с таким трудом судей­ской совести, ничего не стоило смахнуть простой кассацией. После того обвинительное напряжение достигло высшей степени, понес­лось во всем своем разбеге. Казалось безумием остановить его, таким же почти безумием, как пытаться одним внешним усилием оста­новить разбег несущегося по рельсам локомотива.

Мне могут возразить. Однако ведь защита — естественная форма противодействия обвинению! Вы намеренно прикидываетесь бессилием, умаляя процессуальное значение защиты. Состязание сторон разве не ведется равным оружием! Разве вы не пользова­лись, и здесь на суде всеми гарантиями, всей полнотой ваших прав? На скрижалях судебных уставов разве не начертано: «обвинение и защита равноправны? »

Вот ходячее заблуждение, которое не вызовет улыбки только потому, что вызывает грусть. В конце концов действительно защи­ту впускают в «храм правосудия», — но надолго ли и в какой мо­мент? Разве в самые сокровенные и трудные для обвиняемого, а нередко и для истины моменты она не находится в жалком положе­нии оглашенного, изгнанного, бессильно томящегося у преддверия храма? Ее впускают тогда, когда затеянная в глубокой тайне, сот­канная в тиши и выполненная в раздумье вся «творческая» работа обвинения в сущности «готова» — окончена совершенно. Ей предо­ставлено только критиковать или даже разрушать это «творчест­во», класть свои мазки на законченную картину — портить ее, или рвать холст, на котором она нарисована, но не давать ничего сво­его законченного и цельного. Отсюда досадные к защите отноше­ния и чувства со стороны не только обвинителей, но подчас и су­дей.