Речь по делу Мироновича | Судебные речи - Часть 6

Речь по делу Мироновича

Адвокат Урусов А. И.

«Я вышел из кассы ровно в девять часов и более в нее не возвращался», — вот что твердил подсудимый, вот основания его алиби. Мейкулло видел его выходящим на Невский в девятом часу. Портной Гершович, приятель его Короткое, артельщик Тарасов видели его после девяти часов, когда заперт был магазин Дателя. Миронович прошел дома два-три по Невскому, но тотчас же вернулся и, поговорив с Гершовичем о пид­жаке — подробность чрезвычайно важная, исключающая всякую возможность ошибки, — вошел во двор, а когда опять ушел — никто не видел. Показания этих свидетелей имеют в деле решающее значение. Они уничтожают окончательно алиби Мироновича, опро­вергают его объяснение, что он не возвращался в кассу, опровер­гают и показание Марии Федоровой, которую никто не видел ни в доме Мироновича, ни в доме № 57, ни в конке, ни в булочной. Домой к себе подсудимый вернулся в половине одиннадцатого, по показанию свидетельницы Натальи Ивановой; одиннадцатый час выходит и по показаниям Васильева и Кириллова; последний толь­ко что подал самовар барину и вышел за ворота, как уже заметил запирающиеся трактиры, что бывает после, но никогда не прежде одиннадцати часов. Итак, где же был Миронович между началом десятого часа и концом одиннадцатого? Если он вышел ровно в девять из дома № 57, как мог он употребить более полутора часов времени на пространство, которое по специальной экспертизе и по всем данным, установленным на суде, требует не более двадцати пяти минут maximum? Почему он так боится этого времени — этих полутора часов, почему скрывает, что вошел в кассу, почему упор­но отрицает показание Гершовича, Короткова и Тарасова? Почему? А потому, что они знали, что именно в это время он совершил убийство, знали, что в начале одиннадцатого часа звонила в кассу Семенова, знали, что он отдал ей вещи — купил ее молчание и сбыл ей поличное. А мы знаем наверное, что в половине двенадца­того Семенова уже была в Финляндской гостинице, откуда бежала, потому что вещи, которые она передала Безаку, были добыты ценою преступления. Миронович, господа присяжные, прослужил не да­ром в полиции с 1859 года до 1872 года, следовательно, лет семь до введения судебной реформы, в эпоху господства формальных до­казательств. Какие же лучшие классические доказательства? Али­би, поличное, собственное сознание. И вот Миронович устраивает себе алиби, сбывает поличное, создает сознание Семеновой. И дей­ствует он, как старый опытный сыщик, частью по соображению, частью по инстинкту. Конечно, он делает при этом и промахи, ну да с кем же этого не случается. Но для старого формального суда защита его во всех отношениях подстроена превосходно. Его систе­ма, несмотря на некоторые мелкие недостатки, и на новом суде яв­ляется в высшей степени замечательной. Здесь, господа присяжные, я должен сделать небольшое отступление. Дело Мироновича совпало с усилением нападок на новый суд. Оно взволновало обще­ство, оно вызвало неимоверную массу толков. Кто только не изде­вался над судебным следователем за утрату волос, значение кото­рых для дела ничем не установлено. Оказалось, что, кроме следова­телей, все превосходно знают, как нужно было произвести следст­вие и как раскрыть истину. Люди, имеющие самое смутное пред­ставление о сложности следственного производства, сыпали упрека­ми, наставлениями, указаниями.