Речь по делу Мироновича | Судебные речи - Часть 11

Речь по делу Мироновича

Адвокат Урусов А. И.

Картина, подроб­ности убийства останутся тайной, но факт убийства, сопровождав­шие его обстоятельства и улики против Мироновича — налицо. Вы выслушали здесь целые лекции по вопросам о направлении трещин, о сотрясении мозга, об изнасиловании, о параллелограмме сил. Спрашивается: имеются ли в деле судебно-медицинские данные, доказывающие, что такое-то повреждение мог произвести только Миронович, а такое-то Семенова? Конечно, нет. Мы движемся ощупью в области догадок и гипотез. Следовательно, вопрос о ви­новности лежит вне области судебно-медицинской компетенции. В прошлое заседание, говорят, увлекся профессор Сорокин, а те­перь, мне кажется, увлекаются в противоположном направлении. Как происходила борьба Мироновича с Саррою, мы не знаем. Как, в каком положении он нанес ей удар по голове, мы не знаем этих подробностей, убийство не может быть обнаружено рядом других доказательств. Я с почтением отношусь к ученому авторитету профессора Эргардта; я могу только сожалеть, что на вопрос: что означают эти многочисленные ссадины на левой стороне тела, ка­кое значение имеют эти сине-багровые, надорванные уши, эти по­синевшие от сжатия сильною рукою пальцы, профессор Эргардт отвечает, что все это мелочи и значения не имеют! Как не имеют значения? Для судьи, для юриста эти мелочи могут служить ука­занием на следы сильной мужской руки... А доктор Штольц? Он очень подробно и с большою эрудицией описал нам, как действует тот, кто, по его выражению, «берется насиловать», и доказал, что на кресле это будто бы невозможно; но, не вступая с ученым экс­пертом в споры и признавая свою некомпетентность, как же не за­метить, что для уличения Мироновича есть в деле совершенно иные данные? Мы, юристы, должны с почтением выслушивать экс­пертов-медиков, но если они незаметно для себя берутся за разре­шение вопроса о виновности, то нам приходится остановиться и сказать им: извините, господа, мы дальше идти за вами не можем. Если бы эксперты пришли к заключению, что Семенова могла убить Сарру, то возможности вообще мы оспаривать не беремся. Но мы говорим: обстоятельства дела, безусловно, доказывают про­тивное, а если бы признание Семеновой было бы невозможным, то Миронович, конечно, и не пользовался бы им для своей защиты.

Оканчивая свои объяснения, которые мне придется возобно­вить для возражения защите, я прошу вас, господа присяжные, не приписывать некоторое внешнее оживление моей речи чувству раз­дражения против подсудимого. Его личность, его прошлое для меня имеют значение лишь настолько, насколько они прямо относятся к делу. Я старался избегать всяких нападок на его профессию, быв­шую и настоящую, вообще старался отбросить в сторону всякую публицистику и тенденциозность. Скажу более: я убедился, что, вопреки общему правилу, дурная репутация Мироновича сослужи­ла ему отличную службу — у очень многих честных людей явилась мысль, что осудили его будто бы за то, что он взяточник и ро­стовщик, а не за то, что он совершил. Такое предположение, ко­нечно, оскорбляет чувство справедливости, а потому чем темнее явилась бы личность Мироновича, тем выгоднее это было бы для него, как подсудимого. Но темные краски и облик злодея вовсе не нужны для его осуждения. Конечно, он никогда и не подумал бы совершать убийство, а неожиданное стечение обстоятельств приве­ло его к этому преступлению.