Речь А. И. Урусова в защиту Дмитриевой по делу Дмитриевой и Каструбо-Карицкого | Судебные речи - Часть 19

Речь А. И. Урусова в защиту Дмитриевой по делу Дмитриевой и Каструбо-Карицкого

Адвокат Урусов А. И.

Карицкий, отвергая свою связь, усиливался путем различных инси­нуаций бросить тень то на того, то на другого из свидетелей. Ходи­ли даже слухи, будто он выставил свидетелей, готовых показать о близких отношениях их с Дмитриевой. Говорили даже — но я отказываюсь тому верить — будто эти лица принадлежат к воен­ному званию. Я никогда не позволю себе думать, чтобы человек, имеющий честь носить мундир русского офицера, мог являться на суд для того только, чтобы уверять, что он воспользовался ласками женщины. Я убежден, что нигде и никогда общество русских офи­церов не потерпит поступка, который, во всяком случае, недостоин порядочного человека. Всякий согласится, что армия без чувства была бы только сборищем вооруженных людей, опасных для обще­ственного спокойствия. Конечно, ничего подобного этим слухам не было на суде; что же касается грязных инсинуаций Карицкого и намеков или мнений, полученных из третьих рук, то все это комки грязи, пролетевшие мимо и оставившие следы на руках бросившего их. Карицкому все это нужно было для доказательства того, что он не был в связи с Дмитриевой. Если бы рассказ Дмитриевой не ды­шал правдою, находя подтверждение во всех обстоятельствах дела, достаточно было бы вспомнить письмо Дмитриевой, случайно по­павшее в руки врачу Каменеву и начинавшееся словами: «Милый Николай, ты...», или хотя свидетельство Царьковой. Да разве все дело не наполнено подробностями, совокупность которых не оста­вляет ни малейшего сомнения в факте связи, известной, впрочем, всем и каждому в Рязани?

Что касается прокола околоплодного пузыря, то я обращу наше внимание на следующие обстоятельства, подтверждающие рассказ Дмитриевой. В сентябре 1867 года, когда беременность Дмитрие­вой становилась уже очевидной, Карицкий увидал, что приближает­ся минута решительной операции, и вот его жена, как видно из по­казания на суде его же свидетеля — Модестова, подтвержденного Карицким, уезжает в Одессу, где и остается. Таким образом, опусте­лый, обширный дом, занимаемый Карицким, представляется ме­стом, удобным для произведения выкидыша, гораздо удобнее ма­ленькой квартиры Дмитриевой. А этот страшный бред, когда жен­щина мечется, стонет, кричит: «Николай Никитич! Сними саблю, ты весь в крови. Ох, больно — прорвали пузырь...». Дрожь проби­рает от этих слов. Прислушайтесь к ним, к этому воплю, ведь в них звучит правда, ведь нужно быть глухим, чтобы не слышать ее. И что же возражает на это Карицкий? Что женщина не называет так своего любовника, и это с язвительной улыбкой. Руки опуска­ются при таком возражении.