Речь по делу Ольги Палем | Судебные речи - Часть 39

Речь по делу Ольги Палем

Адвокат Карабчевский Н. П.

Я вовсе не хочу этим сказать, что подсудимая абсолютно сума­сшедшая или безумная. Совсем нет. Я только утверждаю, что, за­долго до катастрофы, нервная ее болезненность констатирована не­сомненно. Оценивая все эти поступки, все ее душевные движения, упускать это из виду невозможно. Упади все события, о которых я вел речь, на здоровую почву, на организм жизнедеятельный, нор­мальный, легко стряхивающий с себя все гнетущие, тяжелые ощу­щения, картина, наверное, получилась бы совершенно иная. Но мы имеем дело с субъектом болезненно нервным, измотавшим послед­ние остатки своих душевных сил. Такой вы ее и берите, отправля­ясь на поиски того, с чем мы должны иметь дело, на почве юриди­ческих фикций и построений.

Прокурор утверждает, что тут самое грозное убийство, убийство с заранее обдуманным намерением, убийство-месть. Но ведь месть злорадствует, месть торжествует, в этом ее пища. А между тем, секунду вслед за тем, она спешит убить и себя, самою себя отдать в пищу червям. Какая месть! Когда было злорадствовать, когда торжествовать? И еще не просто месть, а «преднамеренная», «заранее обдуманная». Что же, спрашивается, тут «обдуманно»? Гово­рят: «заманила его под вымышленным предлогом». Хорош «вымы­шленный» предлог... Постель смята, вся ночь проведена вместе, на стене — эсмарховская кружка. Спрашивается, для чего бы понадо­билась еще и эта последняя прозаическая предосторожность, если бы «заранее» было решено умереть и убить. Нет, господа присяж­ные заседатели, с этим обвинением в преднамеренном убийстве вам нечего делать; от него отступился даже представитель гражданско­го иска, поверенный матери убитого.

Далее следует также умышленное, также намеренное, но лишь возникшее по внезапному умыслу убийство на почве нормального, здорового (физиологического, а не паталогического) аффекта, то, что нашим законом именуется «в запальчивости и раздражении». Это также преступление тяжкое, и с ним считаться надо. Человек, совершивший его сознательно, вполне ответственен за свои дейст­вия. Подсудимая утверждает, что она не хотела убить Довнара, намерения покуситься на его жизнь не было, она стреляла не пом­ня себя и, увидев, что он убит, решила покончить с собой.

С десяти часов вечера 16 мая до четырех часов следующего дня они оставались вдвоем, с глазу на глаз. Свидетелем между ними был один бог. Какое же право мы имеем безусловно отвергать ее объяс­нение? Если дело было именно так, как она объясняет, — она не убийца, она несчастная, мы над ней рыдать должны, как рыдала с ней вместе запертая в камере арестантка Гордина, которой она не раз говорила: «Подумай, какая я несчастная и какой на мне грех: я не хо­тела, а рука моя убила человека, и человека любимого!..».

Докажите же, что она убийца, что она хотела этого убийства!

А револьвер, возразят мне, револьвер, который она обрела за­ранее? А некоторые ее выражения и слова, сказанные до и после убий­ства? А фраза, знаменательная фраза, произнесенная ею в присут­ствии прибывшего в гостиницу пристава: «Рано или поздно это должно было случиться! ». Случилось, стало быть, это и было именно то, чего она хотела.