Речь по делу Ольги Палем | Судебные речи - Часть 3

Речь по делу Ольги Палем

Адвокат Карабчевский Н. П.

Вскрытием трупа покойного установлен не только след бывшей приблизитель­но два года назад болезни, о которой говорила нам здесь стирав­шая у них белье свидетельница Тютина, но установлено также су­ществование новой болезни, не излеченной окончательно к моменту его последнего, как вы знаете, — все еще «любовного» свидания с Палем.

Относительно «ученического возраста» Довнара также суще­ствует значительная идеализация. Факт тот, что он погиб на двад­цать шестом году своей жизни. С Палем его роман продолжался около четырех лет, стало быть, и возник он, и продолжался, и так печально кончился, во всяком случае, уже в период полного его гражданского совершеннолетия. Но что такое возраст сам по себе? Бывают дети до седых волос, неисправимые и благородные идеали­сты, которые не хотят знать прозы жизни и не знают ее, несмотря ни на какой житейский опыт. Таков ли был покойный Довнар?

Постигаю всю щекотливую ответственность за характеристику нравственной физиономии покойного, которую мне предстоит сде­лать. Мать убитого, Александра Михайловна Шмидт, в лице свое­го поверенного разрешила здесь «нападать» на умершего ввиду того, что именно в лице этого поверенного она предусмотрела возмож­ность и необходимость отражения всякого неправильного «напа­дения». Это выражение было бы неуместно  в моих устах: я не призван делать на кого-либо «нападения», я только защищаю под­судимую. И, чтобы самому себе раз и навсегда отрезать пути к про­извольным и пристрастным выводам, я не буду пользоваться для характеристики покойного Довнара иным материалом, кроме собст­венных его писем, и притом представленных к следствию его же матерью, к которой все они писаны. Таких писем шестнадцать. В трехлетней переписке их должно было накопиться гораздо больше, но мне именно важно и ценно то, что сортировка этих писем сдела­на самой Шмидт, что они находятся в нашем распоряжении не только вследствие ее собственного желания, по ее санкции, но даже и по ее собственному выбору. Это ограждает нас от всяких нарека­ний в пользовании ненадежным или сколько-нибудь сомнительным материалом.

Какой же личностью обрисовывается перед нами покойный Александр Довнар в этих собственноручных его задушевных по­сланиях к матери в том 22- и 26-летнем «ученическом» возрасте, который протекает для него в Петербурге?

Все мы были молоды, и многие из нас помнят и любят свою молодость за ту горячую волну светлых снов и золотых надежд, которым никогда не суждено было сбыться.

Довнара, с первых шагов его в Петербурге, мы застаем чуж­дым каких бы то ни было, не говорю уже несбыточных мечтаний, но просто молодых и радужных надежд. Желания его предусмо­трительны, средства практичны, приемы осторожны и целесообраз­ны. Ему не нравится возиться над трупами покойников, но это фи­зическое отвращение он готов преодолеть. Он домогается перейти из Медицинской академии в Институт инженеров путей сообщения по соображениям иного, чисто карьерного свойства, которые он с пунктуальной и явственной настойчивостью излагает в письмах к матери. Карьера практикующего врача, «бегающего собирать по визитам рубли и полтинники», его положительно отталкивает.