Речь по делу Ольги Палем | Судебные речи - Часть 36

Речь по делу Ольги Палем

Адвокат Карабчевский Н. П.

Забыв и о своей «подписке», данной институтскому начальству, в которой он обязывался «не бросать» ее, имея притом в кармане рекоменда­тельное письмо к некоему всесильному одесскому адвокату, прожи­вающему большую часть времени в Петербурге, а про запас еще и фотографическую карточку Палем, добытую им, как нам известно, совместно с Матеранским в известном притоне, он, по-видимому, твердо порешил разделаться на этот раз с ней окончательно.

Свидание было сухо и не обещало впереди ничего радостного, хотя к чести Довнара следует отметить, что он все-таки не счел возможным последовать во всей точности находчивому совету своей матери, преподанному ему в одном из писем ее, относящихся именно к этому времени: «Если на улице встретишь эту интриганку, отвер­нись, как будто ты ее вовсе не знаешь». Было легче написать это, чем сделать. И Довнар, со своим практическим складом ума, отлич­но понимал это.

Палем тем временем опять наняла себе меблированную комнату и поселилась у некоей Николаевой. Вы видели ее здесь в качестве свидетельницы. Она нам рассказала подробно о том, что творилось с Ольгой Васильевной под ее гостеприимным кровом. Всю свою бе­ду Палем в какой-то упорной наивности продолжала приписывать исключительно матери Довнара, Шмидт. Она не щадила черных красок для обрисовки ее нравственной физиономии, не стеснялась в словах для ее характеристики. Александра Довнара она, напротив, всячески щадила и выгораживала. Ночи проводила она без сна и молилась без конца. Ее не покидали надежды, что рано или поздно ее Саша вернется к ней. На Николаеву, особу, по ее собственному признанию, крайне нервную и очень сердобольную, один вид ду­шевных мук, переживаемых несчастной Палем, производил удруча­ющее впечатление. Она сама едва не заболела.

К этому же времени относится одно привходящее обстоятель­ство, которое я опять-таки вынужден поставить в качестве проти­воречивой житейской неожиданности в некоторую связь с «несовер­шенствами жизни». Палем поехала в Кронштадт. В ее тяжелом, жаждавшем религиозного успокоения настроении это было так по­нятно, так естественно. Смятение духа, казалось, искало автори­тетного пастырского слова утешения, жаждало молитвы, требовало высшего, чуждого земных тревог, участия и соболезнования. Можно было ожидать, что она возвратится оттуда, если и не совершенно воскресшей духом по слову высшей благодати, то, во всяком случае, несколько умиротворенной, духовно просвещенной и успокоенной. В руках ее можно было ожидать всего, чего угодно: образка, прос­форы, молитвы... только не того рекомендательного письма к ми­нистру путей сообщения, с которым она вернулась в Петербург.

И начались опять ее хождения по канцеляриям и приемным. Ее выслушивали, ей соболезновали, даже обнадеживали. Одно вре­мя возникла было мысль: все ее дело, «как дело чести», отдать на суд, не формальный, суд товарищей студента Александра Довнара. Кто знает, может быть, это и был бы наилучший исход. Ведь суще­ствуют же «проклятые вопросы», которые могут решаться только судом чести. Суд равных, суд товарищей, так или иначе, сказал бы свое решающее слово и, быть может, нравственно успокоил бы ту и другую сторону.