Речь по делу Ольги Палем | Судебные речи - Часть 17

Речь по делу Ольги Палем

Адвокат Карабчевский Н. П.

Вы можете себе вообразить, хотя бы приблизительно, какой душевной борьбы, каких напряженных усилий воли стоило 16-летней девушке, таясь от всех, добиться осуществления своего заветного желания. Случается нередко, что молодые еврейки, влю­бившись в православных, бегут с ними, и тогда дело «перемены веры» совершается легко и быстро в чаду любовных волнений, но исключительно под влиянием неотступной необходимости вступле­ния в брак. Ничего подобного не было здесь. Мы не знаем никого, кто бы в этом направлении просвещал 16-летнюю Меню. Акт при­нятия православия был актом личной ее душевной жизни; он по­требовал от нее подъема всех лучших ее нравственных сил, и он же привел и поставил ее лицом к лицу с самыми трудными и ро­ковыми вопросами открывшейся перед ней новой жизни. Не слу­чись этого, она осталась бы в семье в обычных условиях существо­вания патриархальной мещанской еврейской среды, вероятно, вы­шла бы замуж за еврея, создала бы свою семью и состарилась бы так же быстро и незаметно, как состарилась ее мать, некогда кра­савица, Геня Пейсаховна Палем.

Судьба сулила ей иное. С семьей пришлось расстаться. Ста­рики не проклинали свою, некогда любимую, Меню, но не хотели жить с вновь нареченной Ольгой. От своего крестного отца, гене­рал-майора Василия Попова, известного крымского богача — лица, судя по отзыву местной хроники, весьма самобытного и своеобраз­ного, — она получила «на зубок» 50 рублей и право именоваться, если не его фамилией «Поповой», то, во всяком случае, его отчест­вом «Васильевной».

С таким легковесным багажом отправилась она в Одессу. Оста­ваться в Симферополе, в той же еврейской, отныне враждебной ей среде, было уже немыслимо. В Одессе у нее не было ни родных, ни знакомых. Вспомните показание Бертига. На первых порах она пыталась пристроиться к какой-нибудь, хотя бы черной, хотя бы тяжелой работе. Она поступила в горничные. Пробыла несколько дней и была отпущена, так как оказалось, что она не умела ни за что взяться, была белоручкой. Потом мы видим ее некоторое время продавщицей в табачной лавочке. По отзыву полицейского приста­ва Чабанова, в то время она была бедно одета, зато отличалась цветущим здоровьем, была энергична и весела. В ее поведении нельзя было отметить ничего предосудительного.

Потом, спустя некоторое время, в 1887 году, тот же пристав Чабанов стал встречать ее уже «хорошо одетой». Он заметил, что она с тех пор очень изменилась и физически и нравственно: поху­дела, осунулась, побледнела, стала капризной, нервной и раздра­жительной. Поговаривали, что она «сошлась» с неким Кандин­ским, лицом «солидным», занимавшим в городе довольно видное общественное положение. Она жила на отдельной квартире, но он навещал ее. Так продолжалось два года, до лета   1889 года. Она томилась, скучала. Положение «содержанки» и сожительство с по­жилым человеком, начавшим «с отеческих ласк» и попечительного к ней отношения и кончившим тем, что взял ее к себе в любовни­цы, не удовлетворяли ее. Она нервничала, болела; ее тянуло прочь из этой искусственно налаженной, гаремно-филантропической об­становки.